Юстас - Тоске

Понятно, что в опере важна музыка, а либретто почти всегда страдает натяжками и несуразностями, и можно на этом и закрыть тему, хватит занудствовать. В оперном либретто всё действие подчиняется замыслу композитора, и если тому нужно, будет исправлено и подогнано. Либреттисту в итальянской опере совершенно до лампочки правдоподобие сюжета: задача совсем другая - подогнать композитору материал, который ляжет на музыку и будет соответствовать возможностям оперной труппы, а почти все оперы писались для конкретного театра и исполнителей, и к долгой жизни на сцене разных театров не готовились. Итальянская опера 19-го и немного 20-го века это первое явление человечеству шоу-бизнеса: поставленное на поток сочинение опер десятками в год: шедевров, оставшихся в репертуаре навсегда среди них проценты. Либреттист думает как распределить силы певцов: в итальянской опере не принято по сорок минут непрерывно орать одному исполнителю, у каждого должно быть один-два-три выигрышных выхода, между которыми можно вставить что-то попроще, ведь и публику не надо заставлять непрерывно слушать, а надо и поболтать с друзьями, и прогуляться, и коньячку в буфете смахнуть, и вообще хорошо провести время, не вспотев от драматического напряжения, только в самом конце можно пролить слезу и испытать лёгкий катарсис минут на пять пока гремят аплодисменты и орут браво, брава и брави. Ну и если есть сильные исполнители, надо дать им по хиту с приставучим мотивчиком и сложными нотами для взятия к восторгу взыскательной публики, в опере это обычно называется каватина, то есть ария которую можно вытащить для концерта, и которую будут насвистывать и напевать биндюжники в порту, ожидающие порции халявных макарон ладдзарони, и графья с графинями в салоне. Вот и Каварадосси нужно спеть самую хитовую арию "Сияют звёзды...", возможно ещё и на бис, и есть время для того чтобы Тоска пробежалась с полкилометра по ночному Риму. Как-то так, видимо, это и получилось у Луиджи Иллики, и хорошо получилось, раз Пуччини сделал на этот материал одну из самых знаменитых опер не только своего, а наверное и вообще всего мирового оперного репертуара: наверняка её будут исполнять ещё и через десять тысяч лет. Поэтому претензии к неправдоподобности оставим при себе... Но всё же. А фабулу эту Иллика откуда взял, неужели сам придуиал. Нет, и это хорошо известно, и если на источник посмотреть немного пристальнее, все загадки отпадают.

Но на самом деле в оригинале это не опера, а драма для театра, написанная знаменитым французским драматургом Викторьяном Сарду для ещё более знаменитой актрисы Сары Бернар. А Сарду был чрезвычайно дотошен в деталях, хорошо знал Рим и никаких оплошностей не допускал. Драматургу, работающему для театра, вообще приходится намного лучше поработать над текстом, ведь актёр, особенно крупный, не сможет перевоплотиться в фальшивых обстоятельствах, сценах, кое-как сшитых белыми нитками. Француз Сарду точно знал Рим лучше либреттиста у Пуччини: Иллика вообще был с севера, из Пьяченцы, а работал он в оперной столице Италии Милане, и в Рим если и ездил, то ненадолго: Рим вообще ни тогда, ни сейчас не был оперным городом, хотя там иногда бывали и премьеры знаменитых опер Верди, но скорее в виде исключения. Если сравнить драму Сарду и либретто Тоски, видно, что Иллика просто тащил всё, что попадалось, исходя из чисто оперных задач: например, сколько будет действий? - Три - Значит нужно три разных места, смотрим в драму, там есть церковь, палаццо Фарнезе и замок св.Ангела - Отлично, действия привязаны именно к этим местам, при том, что собственно сюжет изменился весьма сильно.

Но проблема есть сразу с церковью. В драме это тоже св.Андрей, это важный апостол для Рима, хоть сам живьём он тут не был, но однажды в важный исторический момент с большой помпой в Рим привезли его честную главу, и стали строить храмы в его честь: в Риме их не меньше полдюжины. Вот в драме церковь св. апостола Андрея Первозваного, да не та, не в Ложбине, а та, что на Квиринале, рядом с основной папской, ныне президентской резиденцией. И это, на мой взгляд, очень важно: вот она, настоящая церковь Тоски, увы, в другом районе, в Монти: я именно на ней споткнулся в первой попытке отправиться в прогулку по первому району Рима, решив, что проще отравиться в другие районы, чем пытаться сделать корткий текст про это потрясающее произведение, итог пути великого Джан-Лоренцо Бернини, итог нарочито камерный, попытка сквитаться со своим главным конкурентом и раздражителем Франческо Борромини, на мой взгляд, проигранная, к тому же заочная, но с достойным счётом. Бернини всю жизнь поднимал только грандиозные проекты по заказу пап, не меньше, с одним солнцеподобным королём правда не получилось. И однажды решил сделать проект фактически для себя, хотя формально заказ от иезуитов тоже был, но Бернини отказался брать за него плату (только за проект, конечно, понятно, что строительство оплатили иезуиты): поэтому так и получается, что он заказал проект у себя самого: маленькая изящная церковь удивительной эллиптической формы с изысканным интерьером, отделанным многоцветными мраморами (которые не имеют никакого отношения к настоящему мрамору, но об этом в другом месте), исключительно подходящая для камерной сцены встречи Тоски и Марио, на которую ворвался наглый мерзавец Скарпиа со своими операми - вот тут точно не потеряешься и не разминёшься с негодяем, деваться некуда. В этом месте тогда можно увидеть ещё и тонкий символизм: это лебединая песня, прощание с мощной жизнью в искусстве самого Бернини, но там прожили последние счастливые часы жизни и певица Флория Тоска, и художник Марио Каварадосси: дальше будут только страдания, напрасные надежды, обман и смерть. Эх, Иллика, Иллика - ну зачем ты перенес это действие в гигантскую холодную церковь св.Андрея в Ложбине! Зачем либреттист Пуччини перенес первое действие оперы в эту церковь понять нетрудно: она намного ближе к палаццо Фарнезе, но почему это так важно одному Иллике известно: вот то, как Тоска будет из палаццо по ночным улицам одна добираться до Архангельского следственного изолятора (она же Замок св. Ангела), это не важно, а как Скарпиа и его опера днём, в полных правах победителей доберутся от церкви к палаццо, это прям очень важно, как бы им, бедным, не утомиться, сил не останется художника избивать. А Каварадосси у Сарду не бедный художник, а богатый и знатный человек, художник-любитель, и тоже республиканец, вовлеченный в события Римской Республики, заслуживающий казни не только потому что скрывал консула, но и сам по себе. И у него есть загородная вилла, где действительно можно прятать консула Анчелотти в какой-то античной руине типа подземной цистерны, в которой оказывается уже кто-то из предков художника прятался веками раньше от гнева Медичи: такие действительно можно найти, например, по Старой Аппиевой дороге и не только, в окрестностях Рима было полно античных вилл, на месте которых позже возникли имения аристократии, и всяких укромных местечек в руинах там было вдоволь: во время Второй мировой в таких целые партизанские отряды скрывались. А не как в опере, где оппозиционного политика, кажется запихнули в колодец и заставили там сидеть, пока до него не добрались люди Скарпиа - стоило ли так мучиться. Я же помню как в опере, когда Тоска, не выдержав криков Марио, раскрыла место: в колодце в саду.

И где в Риме колодцы - не помню ни одного, да и устраивать колодец на Марсовом поле можно только если есть желание кого-нибудь отравить тухлой водой от разлива Тибра. Ага, это я уже поторопился, надо внимательнее либретто читать - и в опере у Каварадосси есть вилла, что немного странно для просто художника, не припоминаю что-то ни одной виллы даже у самых великих живописцев Италии, - и колодец там, на вилле в саду, но все равно колодец, и там даже написана совершенная глупость, что Анчелотти должен полезть в этот колодец как какой-нибудь спелеолог-любитель, и посредине ствола найти ход в сторону и там, в кромешной темноте и холоде затаиться.

Палаццо Фарнезе у Сарду вполне на месте: он отлично знает, что в то время это была частная резиденция неаполитанских Бурбонов, а не следственная тюрьма, и в пьесе там происходит приём у королевы Неаполя, заехавшей в Рим по случаю подавления революции войсками её мужа, дураковатого короля Фердинанда с тремя разными номерами, и именно она, королева, требует от Скарпиа изловить и повесить всех бунтовщиков, добрая женщина, впрочем, как и все остальные неаполитанские королевы кроме самой последней она просто осатанела рожать десятка два детей для своих королей, причем большинство этих детей почти немедленно после рождения отправлялись в очень вместительный фамильный склеп Бурбонов в церкви св. Клары Ассизской в Неаполе: младенческая смертность у Бурбонов была просто ужасающей, осатанеешь тут пока какой-нибудь завалящий наследник на свет появится. Тоска на приёме в палаццо Фарнезе поёт для королевы и её вельможных гостей, а Скарпиа не теряя времени демонстрирует мастерство втираться в доверие к жертвам, заставляя Тоску невольно выдать, где могут скрываться Каварадосси и беглый консул, и отправляет на задержание команду оперов. Видимо, имено поэтому уже в опере главная ария Тоски "Жила искусством я, жила любовью" тоже поётся в палаццо Фарнезе: да, по смыслу это жалоба на несправедливость судьбы, но проблема в том, что в этот момент Тоска ещё ничего не знает о том, что ей предстоит, Скарпиа пока довольно обходителен и только намекает на неприятности, барон всё же, - но законы оперы требуют каватину для титульной героини, - и поскольку в драме Тоска пела здесь, то и в опере будет петь здесь, только не для королевы и сановников, а для бурбонских оперов, следаков и вертухаев.

А дальше в драме все события, более-менее совпадающие с оперными: пытки, приговор, попытка Тоски спасти возлюбленного, обман и жалкая смерть гнусного мерзавца Скарпиа, расстрел Каварадосси и бросок Тоски со стен - происходят в замке св.Ангела, никуда не надо бежать и всё очень убедительно: воткнув нож в Скарпиа Тоска просто поднимается наверх, где происходит якобы притворная казнь.  Французский драматург оказался гораздо более добросовестным в описании героев и места действия, и лучше знающим Рим чем итальянский либреттист. Но пьесу Сарду больше не играют, а опера Пуччини известна всем, и поэтому церковью Тоски мы называем именно сант Андреа делла Валле, а не сант Андреа аль Квиринале. А палаццо Фарнезе невольно приобрело довольно зловещую славу места, где пытали и убивали, такой римско-бурбонской Лубянки. Осталось только площадь перед палаццо переименовать в площадь Скарпиа: туристы точно оценят.

Во время масштабной реконструкции Рима при фашизме под новую столицу по этой границе расчистили более-менее широкую улицу, назвав её пафосно корсо дель Ринащименто - проспект Возрождения, фашизм был не прочь примазаться не только к античности, но и к Ренессансу, на каждых похоронах покойник, без зазрения того, чего у него никогда не было и быть не могло и намекая на то, что он, фашизм, эпоха невиданного сплочения народа вокруг дуче и его партии, и есть настоящее возрождение, понимать надо. Дуче лично махал символическим топориком на церемонии начала работ по расчистке и сносу. Справились довольно быстро, и получили крайне дурацкую улицу, которая никаких проблем транспорта не решила, потому что она все же слишком узкая - сильнее обрезать некоторые здания не получилось: грандиозные планы дуче вечно натыкались на скудность средств в казне. Улица резко вываливается из обстановки Вечного города - вы это сразу поймёте, если на неё вырулите, а приходится, как минимум когда идёшь от Пантеона к Навоне. Она тёмная и мёртвая, на ней нет жизни, мало магазинов, лавок и нет харчевен - кому охота есть рядом с потоком транспорта, медленным и поэтому вонючим. Римская улица без столиков и звенящих вилками и бокалами людей это нонсенс, тоскливая мертвечина. А там еще большинство фасадов - новодельные копии, там просто нет места лавкам и кабакам. Да там ещё в середине палаццо, в котором сидит Сенат Республики Италия, и вокруг него зона безопасности, не очень строгая, но всё же достаточно неуютная, хочется отойти подальше.

Часто цитируют пасквиль, сочинённый народом про эти градостроительные дела, и настолько складно и тонко, что его стали приписывать знаменитому римскому поэту Трилуссе, но зря - поэт тот был очень осторожен при фашизме, прожил сложную эпоху без лишних сложностей, и на один из любимых прожектов дуче напрыгивать не стал бы: “Se questo è il corso del Rinascimento, ogni aborto sarebbe un lieto evento!” - Если это и есть корсо дель Ринащименто, каждый аборт стал бы радостью - тут тонкая игра слов: Rinascimento это Возрождение, конечно, но ещё и просто новое рождение, а корсо это вообще многозначное слово, с обыденными значениями типа "череда", "течение событий" ну и тогда понятна игра: чем череда таких новорожденных, рады были бы каждому выкидышу. Тут под новорождёнными намёк не только на этот проспект, но и на всю череду сносов исторических кварталов при дуче: римляне с ужасом смотрели на то, как на глазах уходит их любимый город и тихо надеялись на то, что с истеричным преобразователем случится какой-нибудь нечаянный выкидыш. Очень хорошо их понимаю, сам когда-то очень любил Москву и знал в ней каждый уголок, исходив её всю вдоль и поперёк ногами, и с ужасом видел начало похорошения ещё при прежнем любителе гречневой каши, - ходить по городу стало муками памяти, а с тех пор случился уже настоящий разгром. Так и перестал, и уже забыл как она выглядела, не интересно, больно, это не город с тысячелетней историей, а гламурные декорации из ИИ-презентации.

Вот и на стройке проспекта Возрождения жалеть было что - совершенно варварское вмешательство в уголки старого папского Рима рядом с площадью Навона. При прокладке новой улица не только снесли немало типичных зданий, уничтожили славные узкие переулочки с классными видами, но и понаделали новорождённых - понастроили новоделов, то есть копий тех зданий, которые там стояли и были признаны ценными, но их пришлось укоротить для того, чтобы новая улица была хоть немного пошире.

Такого там полно - обрезали даже целую церковь св. апостола Иакова что у Испанцев, запросто перенеся фасад назад: а что, так можно? - можно, если нужно тому, кому нельзя перечить. А вместо обрезанного фасада сделали просто почти глухую стену очень странного вида. Обрезали и несколько важных палацц, а одно средневековое палаццо, построенное для семьи Пикколомини в 15-м веке, такое типичное раннее возрождение с сиенским акцентом, просто снесли и построили заново в другом месте, типа, так и было, как новенькое, типа отреставрировали, вернули к первоначальному виду, но это никакая не реставрация, а фальшивка - новодел, и оно тут потому, что выходит на площадь Пяти лун, а это просто отсылка к пяти полумесяцам на гербе этой сиенской семьи, давшей Риму двух ренессансных пап. Папы эти кстати покоятся в церкви св.Андрея в Ложбине, то есть проспект Возрождения невольно зачем-то связал новодельное фамильное палаццо этих пап с их могилами: дескать недалеко ехать, дуче позаботился, - слезай, конечная - так прошла земная слава. 

Корсо это выходит аккурат на фасад церкви св.Андрея, но выходит криво, и перспективу толком не замыкает, скорее работает как визуальная заглушка. Тоже своеобразный трибьют: фашистский проспект выходит на церковь, воспетую Джакомо Пуччини в опере, изображающей кошмар деспотии другого времени, встречу людей с обезумевшими от крови силовиками. Да ещё и сам великий композитор умудрился приветствовать приход дуче к власти и искал благосклонности вождя, и только очень быстрая смерть избавила его от того, чтобы по уши замараться таким покровительством, как случилось с некоторыми другими видными композиторами эпохи веризма вроде Пьетро Масканьи или Арриго Бойто, которым "повезло" прожить дольше и полностью вкусить от плодов позорных искушений.

А прямо напротив фасада церкви на небольшой бестолковой новой площади, куда притащили из другого места фонтан, стоит совершенно типичная фашистская халабуда, построенная в 1937 году (у всех свой 37-й год) для Национальнрого Страхового Общества (INA). Эта халабуда придает всей затее с новой улицей ещё более мрачно-комический вид.

На балконе сверху здания, специально сделанном для того, чтобы дуче или вожди поменьше могли обратиться к народу с очередной речью, мозаикой сделана римская волчица, питающая младенцев Ромула и Рема в типичном стиле фашреализма, - и похоженько, и условненько, но римляне оборжались над этим чудом искусства - там такая тощая длинная как колбаса дворовая шавка с удивлённо плаксивым выражением лица, с тощего пуза которой свисают огромные сосцы как у коровы-рекордсмена по надоям: младенцы лопнули бы и ни черта не основали бы никакого Рима, если бы всё это выпили. Рассказывали, что сначала вид у этих сосцов был ещё комичнее, так что когда до фашистского мэра Рима дошли слухи о непочтительных корчах римлян над эти произведением искусства, мозаику немного подправили, хоть она и остается смешна. Вообще сама эта так называемая Капитолийская волчица изначально такой исторический подлог: волчица была найдена отдельно, и есть даже гипотезы, что это довольно поздняя подделка, но уж младенцев к ней точно приделали только в 15-м веке и даже известно кто, поэтому вся композиция крайне странна: в такой позе млекопитающие не кормят, а младенцам приходится проявлять несвойственное возрасту владение телом, чтобы так питаться и не захлебнуться, но таков знаменитый символ, из истории его не выкинешь, а уж дальше его стилизовали всяк как мог, делая всякий раз ещё страннее, и как здесь, смешнее. А ещё интереснее надпись на фасаде с датировкой: это такой исторический след фашизма: здорово, что в Риме и вообще в Италии такие следы сохраняют и не боятся воспоминаний о национальном позоре. Там нет обычного в таких надписях указания на год эры фашизма, как тогда было принято, было бы ANNO 15 EF, то есть 15-й год эры фашизма, вместо этого вписали нормальный год 1937, но с продолжением словами "... imperii primo" - то есть год 1937-й от Рождества Христова, но первый - империи. Какой империи? А вот той самой: дуче только что с любимого балкона в палаццо Венеции провозгласил Италию империей после завоевания Эфиопии с помощью химического оружия (без него никак не получалось); Муссолини при этом чуть не плакал, потому что императором стал не он, а комический коротышка Виктор Иммануил Третий, который через пять лет отблагодарит дуче свержением и арестом, впрочем и сам тут же отправится куда подальше. И поперёк фасада горделивая надпись лапидарной латынью "Границы Италии раздвигает воинская доблесть, и город наш украшается новым". Империя и пяти лет на своё летосчисление не нажила, границы с грохотом и треском задвинулись обратно, а с новым этим, конечно, пришлось примириться, хотя бы потому, что аборт всё же случился со следующими и ещё более варварскими планами продолжить пробивать эту дурацкую улицу уже по другую сторону корсо Виктора Иммануила Второго прямо к палаццо Фарнезе и дальше к Юлиевой улице, и это уже стало бы настоящей трагедией - там по дороге совершенно чарующие кривые улочки как раз в местах застройки на театре Помпея. Но с дуче и фашизмом случился эпический выкидыш вниз головой, хотелось бы раньше, конечно, но хоть так. 

Герб района имеет прямое отношение к его названию. Голова оленя (тоже золотая, как в Реголе, но олени здесь и там совершенно разные, это просто совпадение), промеж рогов крест и лик Христа, или только крест, распятие. Вот такой высится над фронтоном церкви св. Евстахия, по которой назвали район.

Как они туда попали? Что этот олень себе позволяет? Ничего особенного, просто это атрибут святого Евстахия, прославленного церквями и на востоке и на западе в чине великомученика.  Святой великомученик Евстафий или  Эустаккьо, но будем называть его Евстахием поближе к греческому оригиналу, прославился в самый золотой век империи, при Траяне и Адриане. И был, согласно Житию, не простым человеком, а важной шишкой, военачальником, по современному выражаясь, генералом. Житие этого святого, скорее всего составленное не в Риме, а на востоке, в Восточной Римской империи и довольно поздно, в 7-м веке или немного раньше, но в те времена, когда в Риме было совсем плохо - Италию почти целиком завоевали странные варвары лонгобарды, оставив несколько небольших провинций, подчиненных напрямую Византии, в том числе Рим и окрестности. Святой тем не менее был чисто Римский, и есть даже большой соблазн найти ему исторический прототип. Сейчас поищем, но пока про оленя. Житие Евстахия называет его видным римским военачальником, состоятельным человеком, но при этом весьма благочестивым, добродетельным в смысле римской религии, - он помогал бедным и не кичился богатством. Но любил охоту. И вот так однажды охотился, загонщики погнали на него оленя, и только генерал изготовился к тому, чтобы поразить животное, как явственно увидел между рогов его крест, и услышал глас. Вот тут разные версии жития немного расходятся. Русский вариант, взятый непосредственно от византийского, утверждает, что глас такой же как тот, что обратил Савла в Павла: За что ты гонишь меня? Но это не совсем адекватно ситуации: генерал гнал оленя, дичь, и даже не мыслил заниматься тем, чем занимался Савл, преследовавший последователей Христа. Генерал, как мы выяснили был не злобен, и уставную ярость к врагам являл только на поле битвы. Поэтому очевидно точнее версия западных житий - голос вступил с генералом в довольно длительный обмен мнениями относительно сути охоты, а как известно, в слове этом кроется метафорический смысл, ведь обладатель голоса уже однажды обещал своим первым последователям сделать их ловцами, то есть охотниками, человек. В церковной живописи это не очень популярный сюжет по разным причинам, одна из которых - в церковной живописи нечсто попадаются олени, и художники просто не умели их рисовать и писать. Даже в самой церкви св. Евстахия на алтаре не этот сюжет, а мученичество, момент, когда несчастных сыновей генерала запихивают в медного быка (см. далее): несчастных потому что не сподобились чина мучеников вместе со своим отцом, довольно несправедливо, но скорее всего, это означает, что сыновей придумали позже и в реальной античной ситуации никто из сыновей не пострадал. Но одна картина, а точнее доска, на этот сюжет есть, и это одна из очень немногих сохранившихся произведений Пизанелло, знаменитого и крайне важного для живописи кватроченто художника так называемого галантного стиля (он же странно называется международной готикой), изумительного по тонкости распространения манеры миниатюристов на крупный живописный формат. Произведения этого стиля немного наивны по приёмам, в частности используют самый простой тип перспективы, немного сокращая размеры элементов сюжета по мере удаления от зрителя, но изумительно искусны и обильны в передаче деталей: одежд, животных, растений. Авторы этого стиля не пытаются передать исторический фон: св. Евстахий здесь никакой не античный генерал, а знатный богатый флорентиец  в затейливой шапке с хвостом, но олень получился отлично, меж рогов его целое распятие, и только озадаченная гончая видимо, спрашивает своего господина: мы сюда охотиться приехали, или что прикажете делать? Другая же собака гонит зайца, явно не понимая, что хозяину уже не похвалит, он далеко.

А теперь поищем прототип охотника-генерала. Было ли в античном Риме фамильное прозвище (когномен) Плацид или Плакид (Placidus), что озанчает мягкий, скромный, и т.д. - было. И что самое забавное, один обладатель этого когномена вполне прославился и почти в требуемое время и на том же военном поприще, правда не мягкостью. У Тацита один раз упомянут некий Юлий Плацид - имя-номен Юлий намекает на то, что кто-то из предков мог быть отпущенным рабом рода Юлиев, давшего миру Цезаря, а прозвище Плацид приклеилось позже. Был этот Юлий Плацид старшим офицером (военным трибуном - довольно серьёзный чин) во времена, когда эпическим провалом Нерона закончилась династия Юлиев-Клавдиев, и в Риме случился парад августов до востребования следующего: Гальба, Оттон, Авл Вителлий сменяли друг друга быстрее, чем народ и войска успевали осознать легитимность очередного соискателя, а значит и не было никакой легитимности, можно не церемониться, вот и не церемонились. Последний из этой тройки авантюристов был особенно колоритен: неплохой генерал в германских провинциях, хотя и слишком разбаловавший свою солдатню, что и дало ему кратковременную любовь воинских масс и зажгло амбиции добраться до Рима и хорошо погулять там: кажется этот деятель и не собирался надолго задерживаться и рассматривал верховную власть  как короткое приключение с обилием удовольствий, жратвы и выпивки, но не понял, что власть это серьёзно, и просто так из неё слинять не дадут: за жратву и выпивку придётся заплатить, дорого, очень дорого. Он пробовал уйти мирно, но есть такая проблема как сторонники: вокруг любой правящей шишки, какой бы тупой и бездарной она ни была, быстро складывается круг тех, кто получает основные доходы от власти, и пограбить успевает, и с врагами расправиться. Таким терять кроме своего ставленника нечего: следующий правитель  с гарантией отправит их под нож, и они отчаянно сопротивляются и просто так уйти не дают. Так было и с толстым Вителлием. Понятно, что все кроме ближнего круга в нём быстро разочаровались, и стали искать нового. И вот наконец серьезный человек, прославленный военачальник, наводивший порядок в большой римской провинции Сирия, Тит Флавий Веспасиан почувствовал, что пришло время настоящей славы и величия, а он отвлекся от продолжения своего похода для покорения восставшей Иудеи, оставив завершать это гнусное дело своему сыну Титу Флавию Веспасиану, и отправился с частью войск через восточные провинции к Риму. Чем ближе подходил он к Городу, тем хуже становились дела правящего императора Вителлия - ему изменили все друг за другом, попытки верных войск остановить продвижение проваливались, хотя крови было пролито немало. И тогда незадачливый август просто спрятался где-то в саду, уж не в сортире ли? Мог ли он предвидеть, что будет свергнут своим подчинённым, человеком, имя которого станет нарицательным для обозначения писсуара. По-итальянски это санитарно-техническое устройство действительно называется il vespasiano, веспасиан, хорошо известно почему, не буду пересказывать известную легенду о том, как этот император изыскивал где бы ещё содрать денег для покрытия дефицита бюджета, когда награбленное в Сирии и Иудее было потрачено. Интересно, что большой словарь итальянского языка Дзаникелли уверяет, что слово это было заимствовано из французского и весьма поздно, в конце 19-го века: но это лишь значит, что именно французы были теми, кто сберег интересное слово полтора тысячелетия, и вернул наконец на родину, когда там снова поселилось величие, достойное великих предков, и снова появились общественные сортиры. В этом месте хочется задать недоуменный вопрос: а куда они делись дальше, ведь в современном Риме найти сервици пуббличи, так жеманно называются эти учреждения, весьма непросто, и это, чёрт возьми, проблема. Только не несите вздор про кафе и рестораны: в Италии они обычно закрыты, точно будут закрыты, когда, не приведут боги, приспичит. Налогом на писсуары впрочем не ограничились достижения Веспасиана: многие историки именно его считают настоящим основателем Римской империи вместо той халтуры, которую состряпал Бог и Сын Бога Гай Юлий Цезарь Октавиан Август, сделавший вид, что восстановил именно Республику, но с одним маленьким апдейтом - в ней все важные должности, дававшие все известные виды верховной власти, почему-то занимались пожизненно одним человеком, никого другого как-то не находилось, что за недоразумение, не иначе как боги распорядились, кому этого не знать как их коллеге! Гениальная задумка привела к тому, что ни одного более-менее разумного и способного человека на это место больше не нашлось, и череда испытателей прочности накопленного веками величия Рима закончилась совсем комически бездарным обжорой. И вот тогда-то и появился наконец со стороны способный человек и принялся создавать институты империи. Пока оставим это и вернёмся опять во времена Вителлия, полностью Авла Вителлия Германика Августа, ведь до похода во власть был он отличным уважаемым генералом и не давал спуску врагам Рима, в десятый раз покоряя несчастных германцев. Вот так горькая судьба! Не ходили бы вы, римские генералы, в августы, плохо закончите! Не послушались нас римские генералы и в последующие века десятки таких будут мелькать на троне империи, пока не доведут ее до полного убожества, так что даже варвары станут немного брезговать и согласятся наконец Рим завоевать только из жалости: должен же таким замечательным городом править кто-то приличный, а не всякие проходимцы.

Так вот, Веспасиан, подходя с верными войсками к Риму, послал на разведку авангардную когорту во главе с этим Юлием Плацидом. Задача была поставлена - найти Вителлия и...? Наверное, пригласить на обед. Или у него напроситься на обед, кому же как не правящему императору кормить обедом своего победоносного генерала. Плациду удалось обнаружить Вителлия, но дальше как-то всё пошло нехорошо, неловко. Иногда можно даже прочитать, что Плацид подверг Вителлия унижениям и побоям, во что я категорически отказываюсь верить: Светоний и Тацит передают эту историю по-разному. Гай Светоний Транквилл воообще теряет фамильное спокойствие, когда рассказывает об этом деятеле, но у него были личные причины для ненависти и напраслины. Намного более достоверный и отринувший гнев и пристрастие Публий Корнелий Тацит всего-навсего пишет, что его повели в сторону Форума для того, чтобы вежливо расспросить, кто и зачем устроил такой бардак в столице и накануне ещё и расправился с еще одним деятелем, которого накануне буквально растерзали, возможно, потому что заподозрили в нём человека Веспасиана.

Авл Вителлий был чрезвычайно жаден до еды и выпивки, неприлично тучен, как передают римские скульптурные портреты и золотые монеты этого императора: вместо нормальной шеи огромная одутловатая голова сидела на каком-то зыбком пьедестале из то ли расползающихся слоёв жира, то ли зоба как у пеликанов, в который падали яства, уже не лезущие в переполненную утробу. Забавно, что достоверных изваяний этого императора нет: в античном Риме была очень развита портретная скульптура, и безносых голов остались тысячи, но вот беда - они не подписаны. Исследователи по разным признаками, иногда по традиции, часть голов, особенно важных долгих настоящих императоров, от которых остались ещё и монеты с чеканными и чрезвычайно искусно профилями, более-менее правдоподобно относят и приделывают им новые носы. И всех одутловатых толстяков эта традиция считает Авлом Вителлием, видимо, считая, что в античном Риме это был единственный обжора на все столетия. Вряд ли так: то, что римляне пожрать любили, отлично можно прочитать у римских сатириков со всеми неэстетичными подробностями. Так вот, Вителлий так любил выпить и пожрать, что когда до него дошло, что обедом больше кормить не будут и вообще что-то пошло не так, успел надраться и нажраться как в последний раз, и как в воду глядел, хотя с такой комплекцией это почти невозможно. Но по дороге на еле плетущегося Вителлия набросились какие-то злые люди, стали оскорблять и бить, и на тихие возражения - Я же ваш император, вы же вчера ещё клялись мне в вечной преданности, вот даже побили кого-то за меня, - ответом были только еще более яростные издевательства. И так его и забили до смерти, беднягу. Конвоирующий его Плацид просто не уберёг, и больше мы про него ничего не услышим: надеемся, что новый император разжаловал его или вовсе отправил куда-нибудь на линию боевого соприкосновения с очередными варварами за такую оплошность в несении службы.

Но нас интересует мог ли этот  Плацид оказаться тем, кто станет св. Евстахием? Вряд ли. Подвиги генерала, ставшего святым, относятся к эпохе Траяна, что потребовало бы неправдоподобного долголетия дотянуть от Нерона до Адриана. Нельзя впрочем этого и полностью отрицать, примеры очень долгой военной карьеры в античности были. Тот же великий Велизарий в возрасте за 60 руководил войсками в битве после жизни полной сражений буквально по всему доступному тогда миру. Но вероятнее у этого Юлия Плацида мог быть сын или даже внук, и прозвище (когномен) Плацид должно было достаться и им, и они вполне могли тоже стать военными, и достичь даже больших успехов и чинов. И тогда мы можем считать, что нашли исторического святого Евстахия: пусть будет внуком того парня, который не уберёг Авла Вителлия, -  и это тем более хорошо, потому что крови убиенного императора нет на нём, неприятная какая-то история во всех смыслах. Святым, конечно, полагается в молодости делать плохие поступки, но как-то поэстетичнее.

В этом и проблема. Человек такого уровня мог оказаться реальным историческим персонажем, - от той эпохи осталось очень много следов, и людей, как минимум, ивестных по именам многие сотни, но чаще всего ничего кроме имени не остается. Если вам покажется, что такие "исторические изыскания" как поиски прототипа св. Евстахия совершенно проивзольны и не имеют никакого смысла, уверяю вас, что в научной истории античности манера отождествлять какого-то прославившегося героя с случайно затесавшимся на страницах анналов или даже просто в надгобных надписях, именем, вполне распространена, да и мне незазорно, тем более, что ни на что серьёзное не претендую, а так, интересно покопаться в древности. Но представить себе в том веке генерала с греческим именем невозможно - римская знать всё ещё сплочена и чужих не терпит. Это в конце империи в 4-5 веках найти среди имперских генералов и магистратов человека с латинским именем станет непросто, все, включая императором станут понаехавшими.

Поэтому, хоть реконструкция и довольно правдоподобно выглядит, придётся всё же признать, что Евстахий, скорее всего, плод благочестивой фантазии, появившийся в те самые Средние века, когда церковь совсем прочно встала на ноги, потребовалось много храмов и много святых. И поэтому отнесёмся к жизни святого как к литературному источнику, а не как к историческому, как учил В.О.Ключевский. И тогда житие вполне типично для мученика из воинских начальников, стратилатов. Принял христианство, и даже особенно не скрывал, но Траян ценил талант полководца и, сначала уволив, всё же призвал для ответственных сражений. Вот именно об этом и хочется пожалеть, когда думаешь о том, не мог ли св.Евстахий всё же быть реальным человеком - ведь тогда он почти наверняка должен был бы появиться на колонне Траяна. Узнать мы его там не узнали бы за неимением возможностей пробива по античным базам данных, но само ощущение: вот был такой Евстахий, был он траяновым генералом и очень важным, раз даже религиозную неблагонадёжность простили, значит точно он тут, на колонне, надо искать - очень грело бы, ведь так устроены люди, любящие историю, радуются каждому следу, даже настолько нафантазированному. И вот так и жил тот генерал при Траяне: поклонялся Христу, завоевывал земли для своего императора огнём и мечом, привлёк к Христу своих сыновей. Умел совмещать. Всё было бы хорошо для всех кроме покоренных народов, но Ульпия Траяна сменил Элий Адриан и решил проверить руководящие кадры своего предшественника с помощью обычного приёма, провокации: организовав церемонию приношения жертв богам. Евстахий-Плацид не стал поклоняться идолам и открыто исповедал учение Христа. Земная карьера на этом закончилась, началась небесная, впрочем разные жития дают разные версии мученичества. Все сходятся на том, что сначала разжалованного генерала и сыновей попробовали скормить хищникам, но те не стали есть. Современным людям, знающим как обычно выглядят генералы и их дети в это трудно поверить. Но настоящий римский генерал (не Авл Вителлий), да ещё христианин, видимо действительно был изнурён походами и постом, сух и жилист как лисковецкая корова, поверим. Дальше их всё же каким-то способом убили, и одно житие предлагает для этого древнюю казнь медленным зажариванием в чреве медного быка.  Житие это сочинили или приукрасили в Средние века, когда люди были грубы и привычны к жестокости - достучаться до их чувств можно было только взвинтив градус зверства сильно за красную линию. Так или иначе, странно то, что мощи святого не были сохранены в катакомбах, а были обретены почти тысячу лет спустя; хватило и на эту римскую церковь и на несколько других, одна из которых совсем знаменита - это огромный собор Сан'Усташ в Чреве Парижа рядом с недавно рекоструированным сквером и современным транспортно-пересадочным узлом Les Halles.